Существует целая наука о конце света – эсхатология. Это слово произошло из греческого языка и состоит из двух частей: «конечный», «последний» и «слово», «знание».

Эсхатология рассматривает системы религиозных взглядов и представлений о конце света, искуплении и загробной жизни, о судьбе Вселенной и её переходе в качественно новое состояние.

В религии различается индивидуальная эсхатология, учение о судьбе личности, и всемирная эсхатология, учение о цели космоса и истории, об исчерпании ими своего смысла, об их конце и о том, что за этим концом последует.

Эсхатология и загробная жизньЭсхатологические представления свойственны многим религиозно-мифологическим системам в истории человечества. Греческая философия решала эсхатологические вопросы в телеологии. Древние индоевропейские народы в своём большинстве были убеждены в цикличности исторического развития. Древние германцы ожидали, что рано или поздно наступит «гибель богов». В календаре майя придавалось значение окончанию крупных астрономических периодов, однако в целом история мироздания рассматривалась также как процесс циклический.

В становлении индивидуальной эсхатологии особая роль принадлежит Древнему Египту. Наиболее развёрнутые представления всемирной эсхатологии выработали авраамические религии, сосредоточенные на мистическом осмыслении истории как разумного процесса, направляемого волей личного Бога.

Индивидуальная эсхатология становится частью эсхатологии всемирной, ибо наступление «будущего века» окажется сроком для воскресения умерших праведников. На уровне чувственно-наглядного мифа эсхатология часто содержит мотивы, общие для различных религий.

В брахманистских и пифагорейско-стоических учениях о вечном возвращении и мировом годе сама идея вечного круговорота исключает что-либо конечное: у мироздания нет ни цели, ни абсолютного конца; всемирные катастрофы, ритмически уничтожающие космос, лишь расчищают место для следующего. Натуралистическая мистика, считающая космос биологическим организмом, естественно представляет смену одряхлевшего космического тела молодым.

Ритм бытия интерпретируется как смена «выдоха», перехода «Единого» во «Всё», «вдохом», возвращением Всего в бытие Единого. Хотя картины мировых катастроф изображаются в ярких тонах, подразумевается не необратимое исполнении мирового смысла, а лишь смена циклов.

Индивидуальная эсхатология также легко подчиняется закону вечного круговорота: для язычества крайне характерны представления о могиле как материнском лоне Земли, подлинной матери всех детей, поэтому смерть и погребение тождественны зачатию, возвращающему покойника обратно в земную жизнь. У ряда первобытных народов распространена вера в то, что умерший снова приходит на землю в теле новорожденного из своего рода. На высоких уровнях культуры эта вера принимает форму философской теории переселения душ, например, в буддизме, у орфиков, в пифагореизме, неоплатонизме, в мистических учениях хасидизма и т.п.

Под знаком блуждания от одного воплощения к другому, перед всезачинающей и всепоглощающей бездной могильного лона грани между «Я» и «не-Я» стираются: «Ту грудь, что некогда питала его, он сжимает, охваченный страстью. В том лоне, что некогда породило его, он предается наслаждению. Та, что была ему матерью, – снова жена; та, что жена, – снова мать… Так в круговороте бытия… блуждает человек…» (цитата из «Упанишад»).

Этот непрерывный цикл переселения души, «колесо рождения», может восприниматься как невыносимая безнадежность. Так возникает характерная для буддизма мысль, что душа может прорвать круг перерождений, лишь угасив себя самоё, уйти из-под власти «закона кармы». Последнее может сделать только нирвана, которая и оказывается, по мнению буддистов, единственно возможным спасением.

Проблемой смерти и личного бессмертия человечество озадачивалось с момента осознания жизни. О ней сообщал, например, относимый к 22 в. до н.э. вавилонский эпос о царе Гильгамеше. Согласно египетской «Книге мёртвых» загробная жизнь описывалась как положительное бытие, по своей наполненности не уступающее земной жизни, однако в отличие от неё, стоящее под знаком окончательной стабильности и потому неизмеримо более важное. По другому пути идёт иудаизм, сосредоточенный не на судьбах индивида, а на судьбах Израиля и мира, на мистическом осмыслении всечеловеческой и всемирной истории как разумного процесса, полагаемого и направляемого волей личного бога. Иудаизм интерпретирует эсхатологическое время как окончательное разделение добра и зла, победу первого над вторым.

Христианская эсхатология выросла на основе библейски-мессианского, динамического понимания движущейся к концу священной истории. О событиях «последних дней» и «Страшном суде» повествует последняя библейская книга «Откровение Иоанна Богослова», а также Книга пророка Даниила.

Представление о том, что «душа» человека имеет какое-то бытие после смерти (то ли проходя одну инкарнацию за другой, то ли влача ущербное даже в сравнении с этой жизнью призрачное существование в каком-то локусе вроде греческого аида или еврейского шеола) распространено у самых разных народов, в самых разных цивилизациях.

На уровне мифа эсхатология часто оказывается интеррелигиозной, течения народного мифотворчества пересекают все вероисповедные и этнические границы. Связи эсхатологических процессов заметны и в области умственной, где античное понятие «бессмертия души» теснит христианское понятие «воскресения из мёртвых». Тем острее становится проблема согласования подобных мотивов с всечеловеческой эсхатологией. Если судьба каждой отдельной души решается её взвешиванием на весах Михаила и водворением её в раю или в аду, неясно место мотива всеобщего воскресения и суда над человечеством в контексте конца мира.